30 октября в России отмечен в календаре как День памяти жертв политических репрессий и посвящен он событиям, которые невозможно вычеркнуть из истории страны, потому что...

30 октября в России отмечен в календаре как День памяти жертв политических репрессий и посвящен он событиям, которые невозможно вычеркнуть из истории страны, потому что они касаются многих российских семей. Тысячи людей вынуждены были провести лучшие годы в лагерях или были расстреляны по политическим мотивам. Немало жителей страны из-за своих убеждений оказались на принудительном лечении в психиатрических больницах, были поражены в правах. Чтобы россияне не забывали об этой части нашей истории, после распада СССР был установлен специальный день памяти и скорби.
В этот день по всей стране проходят традиционные мероприятия.
Сегодня хотим опубликовать автобиографию из личного дела учителя Заозерской начальной школы Гатчинского района Варганова Николая Александровича, напечатанную в литературно-краеведческом альманахе "Оредеж", № 22 за 2025 год в рамках публикации "Народное образование в России - до революции, в первые годы советской власти, во время войны и немецкой оккупации (по документам личных дел архивного фонда № 6 "Отдел народного образования исполкома Гатчинского районного Совета народных депутатов). Н.А.Варганов в 1938 году был арестован и осужден по сфабрикованному органами НКВД делу о "антисоветской молодежной организации" к 8 годам исправительно-трудовых лагерей, с конфискацией всего лично принадлежащего ему имущества. Об этом деле можно прочитать в воспоминаниях Юрия Борисовича Люба, который также вместе с Варгановым был арестован по этому делу в 1938 году. Воспоминания опубликованы на сайте "Воспоминания о ГУЛАГе, отрывки из них также предлагаем вашему вниманию.
_____________________________________________________
Отрывки из воспоминаний Юрия Борисовича Люба. Был арестован в 1938 году, 10 лет провел в лагерях, в 1953 году был амнистирован.Только осенью 1956 года , после получения им реабилитации, вернулся в Ленинград. https://vgulage.name/books/ljuba-ju-b-vospominanija/
"Ночной звонок услышала жена. Накинув наспех халат, она побежала открывать входную дверь. Я не сразу понял, в чем дело, когда за ней в нашу комнату вошли три человека и дворник, дядя Вася. Двое - в кожаных регланах, один - в милицейской форме.
- Оружие есть? - спросил один из них у меня. Я был не в состоянии не только ответить, но даже удивиться нелепости этого вопроса. Пошарив в кровати и в моей одежде, он бросил мне:
- Одевайся! - и добавил: - Вот ордер на арест, ознакомься.
Все поплыло у меня перед глазами. Затем начался обыск... Это жуткое воспоминание. Сейчас, когда я пишу эти строки, картина той ночи, с 7 на 8 февраля 1938 года, стоит у меня перед глазами так отчетливо, как будто все это происходило вчера. Жене приказали сесть у стола, мне - на стул посреди комнаты. Понятой, дядя Вася, стоял у двери, там же - милиционер, а двое тщательно обшаривали наше жилище. Разговаривать не разрешали. Энкаведешники просматривали наши конспекты, вещи, передвигали мебель, даже в печь заглядывали. Когда закончился обыск, было уже раннее утро. Я понял это, услышав движение в коридоре нашей большой коммунальной квартиры. Наконец, один из энкаведешников сел и стал что-то писать. Затем подозвал дядю Васю и милиционера и дал им расписаться. Потом обернулся ко мне:
- Собирайтесь, поедете с нами.
Жена спросила, что мне дать с собой. Внешне она была спокойна. Я тоже старался изо всех сил казаться спокойным. Надев пальто, я стоял посреди разгромленной комнаты, когда тот же энкаведешник (видимо, он был старшим) сказал:
- Можете прощаться.
Мы обнялись. Я крепко поцеловал жену и почувствовал, что она дрожит.
- Сообщи маме, - сказал я.
Она кивнула. Энкаведешник сложил в портфель отобранные бумаги, фотографии, мои документы и встал. Я надел шапку. Идти надо было через общую кухню. Здесь уже во всю гудели примуса. У столиков стояли соседи. Проходя, я сказал:
- Прощайте, товарищи!
Никто не ответил. Все отвернулись к своим чайникам и кастрюлям. В открывшуюся дверь пахнуло холодом, и я стал спускаться по узкой "черной" лестнице. Оглянувшись в конце марша и увидев жену, я сказал:
- Иди, а то простудишься...
Поворот лестницы скрыл ее от меня.
Мы пересекли двор и вышли из ворот. На улице мела поземка. У тротуара стоял "черный ворон". Мотор его работал на малых оборотах. Мне открыли сзади дверь с решеткой на маленьком оконце, и я через узкий "предбанник" пролез в следующую дверь, в полную темноту. Дверь захлопнулась. Под ногами лежало запасное колесо, я споткнулся об него, нащупал у стенки скамью и только успел сесть - машина тронулась.
Я слышал звонки трамваев, гудки автомобилей, но ни проблеска света не пробивалось ко мне. Ехали довольно долго. Наконец - остановка, звуки голосов, скрип открывающихся ворот. Машина двинулась, встала. Я услышал щелканье замка, увидел свет.
- Выходи!
Спрыгнув, я оказался в небольшом тюремном дворе. Мне скомандовали:
-Руки назад!
Загремела связка ключей в руках охранника. Он открыл изнутри решетчатую дверь, я вошел, и она со скрежетом за мной захлопнулась. По длинному коридору меня ввели в большую комнату, разделенную деревянным барьером на две части. Пришедшие со мной сказали сидевшему за барьером дежурному:
- Принимай!
Они передали ему все принесенное в портфеле, расписались в какой-то книге и ушли. Дежурный спросил у меня фамилию и повел куда-то по коридору, в который выходило много дверей. Открыв одну из них, скомандовал:
- Входи!
Щелкнул замок, и я остался один.
Это была клетушка примерно метр на полтора. Против двери - нечто вроде рундука. Над дверью горела лампочка. Ни звука не доносилось в это помещение, которое, как я узнал потом, называется у зеков "собачником".
Не знаю, как долго я сидел в тесном "собачнике", - часы у меня отобрали. Наконец, щелкнул замок, и конвоир привел меня опять в комнату с барьером. Там мной занялись сразу несколько человек. Один из них приказал мне раздеться догола. Второй подошел к моей одежде, и в сторону, на пол полетели: ремень, металлические пряжки, крючок и петля, выпоротые из брюк, шнурки от ботинок. Голого, меня заставили поднять руки, расставить ноги и нагнуться; заглянули мне в задний проход и под мышки. После этого измерили рост стоя и сидя, затем подозвали к столу, на котором лежали металлическая пластинка и ролик, намазанный липкой черной краской. Сняли отпечатки пальцев и ладони. Одновременно меня опрашивали и записывали обычные анкетные данные. Потом повели в соседнюю комнату, где тюремный фотограф посадил меня в особое кресло, ручки которого после этого соединились планкой с набранным большими цифрами номером. При ярком, направленном в лицо свете он щелкнул затвором фотоаппарата, затем повернул кресло вместе со мной, развернул планку с номером и сфотографировал меня в профиль.
После всех этих унизительных операций, превращающих человека в арестанта, мне приказали взять одежду и повели в баню. Здесь велели сдать все вещи в прожарку и выдали крохотный кусочек мыла. Я наскоро помылся чуть теплой водой. После долгого ожидания в другом помещении мне выдали вещи, тошнотворно пахнувшие после дезинфекции горячим паром. На этом "обработка" была закончена, и меня снова заперли в "собачнике"...
Опять сидел я на рундуке, ожидая, что будет дальше. Смертельно хотелось курить, и время тянулось невероятно медленно. В голову лезли печальные мысли. Но вот щелкнул замок, и конвоиры повели меня по коридорам... Заскрежетали в решетчатой стене решетчатые же двери на широкую лестницу, и я стал подниматься по ней. На третьем этаже - вновь железный скрежет, перезвон ключей, и я оказался в широком коридоре. Стен не было, вместо них по обеим сторонам, от пола до потолка - решетки из толстых прутьев. За решетками - камеры, заполненные массой людей. Множество глаз смотрело на меня оттуда. Растерявшись, я невольно замешкался, и конвоир стал меня подгонять. Подойдя к одной из камер, он подозвал коридорного. Заскрежетали ключи, дверь открылась. Коридорный громко крикнул:
- Староста, принимай!
В "собачнике", куда меня привели, уже были все, кому по воле следователя Лобанова была уготована роль опасных террористов. Впервые мы, все шестеро, оказались вместе. Юрка Батий, как всегда, суетился, размахивал своими кривыми лапами и, глуповато посмеиваясь, знакомил Н.А.Варганова и А.С.Кораблева со своими однокурсниками - двумя Павлами -Сивковым и Ивановым. Первого я уже знал по камере №16 ДПЗ, но со вторым встретился впервые. Он произвел на меня приятное впечатление. Держался Павел Иванов спокойно, говорил уверенно, с большой дозой ироничности, о нашей случайной "организации", созданной Лобановым. Все мы понимали, что предстоит какое-то "судилище", поэтому ни о каком сне не могло быть и речи. Варганов предложил обсудить, как вести себя в данной ситуации. Все, кроме Юрки, думали одинаково: нас заставили подписать немыслимо идиотские протоколы, заполненные враньем на самих себя. Значит, нужно категорически отказаться от них, заявить, что все это -плод фантазии Лобанова. И настаивать на проведении настоящего следствия. Батий начал косноязычно и путано говорить, что, может быть, лучше соглашаться с десятым пунктом, то есть контрреволюционной агитацией, а все остальное отрицать. Мы дружно навалились на него, а Варганов пришел буквально в ярость и чуть было не отлупил болтуна. Да и я готов был поддать Юрке, вспомнив трусливое поведение его на очной ставке. В конце концов он дал слово, что не станет делать глупости, которая может погубить нас всех.
Мы установили, что в наших протоколах нет ничего конкретного. А главный наш козырь - то, что мы или почти незнакомы, или вообще никогда не знали друг друга. Нам было ясно, что настоящее правосудие должно завершится немедленным освобождением всех шестерых...
Уснули мы уже под утро. После подъема и оправки нас покормили, погрузили в "черный ворон", и ранним утром 16 сентября 1938 года мы покинули "Кресты", чтобы больше сюда не возвращаться...
….Вот тут-то мы и попытались защищаться. Первым выступил Н.А. Варганов. В резкой форме, не выбирая выражений, он заявил, что отказывается от всех показаний и протестует против недопустимых методов ведения следствия:
- Меня следователи так били, что открылось кровохарканье, - бросил он в лицо судьям, - я вынужден был подписать на себя гнусную ложь, чтобы не стать окончательно калекой!
Я, Кораблев, Сивков, Иванов и даже Батий выступили аналогично, только в более сдержанной форме. По мере того, как мы говорили, физиономия Грачева все больше и больше наливалась краской.
- Молчать! Не сметь клеветать на советских чекистов! - заорал он вдруг, прерывая меня. Я ответил, что речь идет о ведении дела следователем Лобановым, что его методы ведения следствия незаконны, и мы требуем нового следствия. Все мы стояли, и Грачев приказал сесть. Затем как ни в чем ни бывало начал допрашивать каждого, зачитывая протоколы. Мы все отрицали. И тут, при допросе Павла Иванова, Грачев допустил ошибку.
- Здесь написано, что нелегальные сборища вы проводили на своей квартире в Красногвардейске (Гатчина), - сказал он Павлу. Тот, прикинувшись простачком, ответил:
- Но у меня нет квартиры в Красногвардейске, я живу в Ленинграде, в общежитии университета. Кроме того, никого из этих граждан, - он кивнул в нашу сторону, - я не знаю и нигде с ними не встречался. Вот только Сивков и Батий учатся со мной в одной группе...
Заявление Павла вызвало у Грачева замешательство. Уткнувшись в протокол, он неуверенно произнес:
- Но в протоколе ясно написано, что сборища происходили на квартире Иванова...
- Простите, там сказано - у Иванова Олега Васильевича, а я - Иванов Павел Иванович, это недоразумение.
Грачев, пошептавшись с соседями справа и слева, спросил:
- Значит, Вы утверждаете, что не знакомы с Люба, Кораблевым и Варгановым?
- Да, это так, - ответил Павел.
…- Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики! - с пафосом произнес Грачев, и началось чтение приговора...
Жрец армейского правосудия без зазрения совести перечислил наши несуществующие вины. Не приняты были во внимание ни наши протесты, ни отказ от показаний. Видимо, это совершенно неважно для Трибунала... "…исходя из вышесказанного... приговорил..." Мы не верили своим ушам:
Юрке и мне - по десять лет, Варганову - восемь, Иванову - семь, Сивкову - восемь и Кораблеву - шесть лет ИТЛ.
Конвоиры увели нас в то же помещение без окон. Не помню уже, у кого из нас нашелся огрызок карандаша, чтобы дополнить "скорбную книгу" записью о нашем "процессе", - в углу на стене мы нацарапали наши имена, сроки заключения и дату...
Вновь ожидание, а затем долгий путь по коридорам к двери, под арку Главного штаба, где нас ждал "черный ворон"… Уже совсем стемнело, когда мы прибыли во двор пересыльной тюрьмы на Константиноградской улице".